Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от
меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И,
по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или
по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной,
я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право,
не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
«Как быть? Татьяна
не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что
мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И все грустит она
Да бродит
по лесам одна».
Да накупи
я всех этих, которые вымерли, пока еще
не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст
по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!
— Но знаете ли, что такого рода покупки,
я это говорю между нами,
по дружбе,
не всегда позволительны, и расскажи
я или кто иной — такому человеку
не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла
по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку
по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли
я был доселе?
— Да
я и
не говорю, чтобы все это вы исполнили, а
по возможности, что можно.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку.
По этому-то поводу
я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для
меня — святыня.
А
я ее
по усам!» Иногда при ударе карт
по столу вырывались выражения: «А! была
не была,
не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
— Нет, Павел Иванович, только на том условии, чтобы деньги как можно скорее. Теперь вы
мне дайте пятнадцать тысяч,
по крайней мере, а остальные никак
не дальше, как через две недели.
— Ей-богу, повесил бы, — повторил Ноздрев, —
я тебе говорю это откровенно,
не с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю.
— Еду
я, — сказал Чичиков, потирая себе рукой
по колену, в сопровожденье легкого покачиванья всего туловища и наклоняя голову набок, —
не столько
по своей нужде, сколько
по нужде другого.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам!
Я никак
не мог было отыскать…
Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего.
По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?
Мне хочется, чтобы он был совершенным зверем!» Пошли смотреть пруд, в котором,
по словам Ноздрева, водилась рыба такой величины, что два человека с трудом вытаскивали штуку, в чем, однако ж, родственник
не преминул усомниться.
Вот ты у
меня постоишь на коленях! ты у
меня поголодаешь!» И бедный мальчишка, сам
не зная за что, натирал себе колени и голодал
по суткам.
— Признаюсь, — сказал Чичиков, наклоня голову набок и взявшись рукою за ручку кресел, — еду
я, покамест,
не столько
по своей нужде, сколько
по нужде другого.
— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич?
Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства.
Мне досталось всего пя<тьдесят> душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми
я должен был расплатиться с частью моих долгов, — и у
меня вновь ровно ничего. А главное дело, что дело
по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества!
Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…
Так как вы отправитесь
по тем местам, где
я еще
не был, так вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побогаче, где терпят нужду и в каком состоянье все.
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или
не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет.
Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце:
по восьми гривен за душу, это самая красная цена!
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого
не буду, да и
не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно.
Я от вас
не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся
по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то
я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
— Да как сказать — куда? Еду
я покуда
не столько
по своей надобности, сколько
по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
— Да
не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь,
не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама
не ест сена, и другим
не дает.
Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что
я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну,
по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе
не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко
мне не заедешь».
Родители были дворяне, но столбовые или личные — Бог ведает; лицом он на них
не походил:
по крайней мере, родственница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая женщина, которых обыкновенно называют пигалицами, взявши в руки ребенка, вскрикнула: «Совсем вышел
не такой, как
я думала!
— Сладки
мне ваши речи, досточтимый
мною Константин Федорович, — произнес Чичиков. — Могу сказать, что
не встречал во всей России человека, подобного вам
по уму.
…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие
по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы
я за них платил подати. А чтобы
не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души были живые.
— Послушайте, любезные, — сказал он, —
я очень хорошо знаю, что все дела
по крепостям, в какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы
не знаете, что у вас делается, так мы спросим у других.
— А мужчины от нее без ума. А
по мне, так
я, признаюсь, ничего
не нахожу в ней… Манерна нестерпимо.
Говорю вам
по чести, что если бы
я и всего лишился моего имущества, — а у
меня его больше, чем у вас, —
я бы
не заплакал.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем,
по дряхлости,
не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника
не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Известно
мне также еще одно дело, хотя производившие его в полной уверенности, что оно никому
не может быть известно. Производство его уже пойдет
не по бумагам, потому что истцом и челобитчиком
я буду уже сам и представлю очевидные доказательства.
Я и в университете был, и слушал лекции
по всем частям, а искусству и порядку жить
не только
не выучился, а еще как бы больше выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с такими предметами, на которые нужны деньги.
Несчастным
я не сделал никого:
я не ограбил вдову,
я не пустил никого
по миру, пользовался
я от избытков, брал там, где всякий брал бы;
не воспользуйся
я, другие воспользовались бы.
— Покажите
мне сукна средних цен, — раздался позади голос, показавшийся Чичикову знакомым. Он оборотился: это был Хлобуев.
По всему видно было, что он покупал сукно
не для прихоти, потому что сертучок был больно протерт.
— Но все, извините-с,
я не могу понять, как же быть без дороги; как идти
не по дороге; как ехать, когда нет земли под ногами; как плыть, когда челн
не на воде?
Но дело в том, что
я намерен это следить
не формальным следованьем
по бумагам, а военным быстрым судом, как в военное <время>, и надеюсь, что государь
мне даст это право, когда
я изложу все это дело.
— Невыгодно! да через три года
я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья. Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да
я засею льну, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите —
по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он хлеба
не сеял —
я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а
не сорок.
— Ну так купи собак.
Я тебе продам такую пару, просто мороз
по коже подирает! Брудастая, [Брудастая — «собака с усами и торчащей шерстью». (Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] с усами, шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр уму непостижимая, лапа вся в комке, земли
не заденет.
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его рукою, — какой у
меня подбородок: совсем круглый!» Но теперь он
не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так, как был, надел сафьяновые сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и приличные средние лета, произвел
по комнате два прыжка, пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги.
Заманчиво мелькали
мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и
я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе
не пошлою, наружностью; и
по нем старался
я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Но нет:
я думаю, ты все был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя
по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге, а
не в захолустье.
— Да кого же знакомого? Все мои знакомые перемерли или раззнакомились. Ах, батюшка! как
не иметь, имею! — вскричал он. — Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко
мне, как
не знать! однокорытниками были, вместе
по заборам лазили! как
не знакомый? уж такой знакомый! так уж
не к нему ли написать?
— Мои обстоятельства трудные, — сказал Хлобуев. — Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и быть в возможности жить самым умеренным образом,
мне нужно,
по крайней мере, сто тысяч, если
не больше. Словом,
мне это невозможно.
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. — Что? много наторговал мертвых? Ведь вы
не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, —
я тебе говорю
по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, —
я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!
— Ну, видите ли,
я вдруг постигнул ваш характер. Итак, почему ж
не дать бы
мне по пятисот рублей за душу, но… состоянья нет;
по пяти копеек, извольте, готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким образом, в тридцать копеек.
Я держу четырех лошадей: одну для себя, трех для приятелей, чтоб
не скучно было одному таскаться
по полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со
мной не ездят вместе.
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день
по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль:
не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они
не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки;
я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь,
по этой дороге, где две повозки
не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает,
не вылезая из своего тряского экипажа.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и
мне было как-то весело, что
я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.